А.И. Пронина

Пронина Александра Ивановна, 1933 г.р.

 

Я родилась в Болховском районе д. Борилово. Отца забрали на фронт в первые дни войны. Остались пятеро детей, мама и бабушка. Печку топили соломой, на которой мы спали. Взрослое население гоняли на  рытьё окопов. Среди оккупантов нашей территории были и финны, и итальянцы, и немцы. Штаб у них был в Болхове. А по деревне они ходили по  всем домам: забрали шапки, валенки, полушубки,  у нас забрали мамину швейную машинку. Мама сходила к их начальнику и машинку нам вернули, но  солдаты маму отстегали за это кнутом .

Однажды мама рассказала, что трех мужчин из деревни повесили, якобы за связь с партизанами. У соседки до войны жили студенты с преподавателем иностранного языка. Эта учительница работала в комендатуре переводчиком и очень много материально помогала нам, выпросила у немцев даже лошадь для нас.

Летом 1943 началось наступление наших войск. Нас немцы выгнали из деревни и хотели угнать в Германию, но у них ничего не получилось, т. к. было сильное наступление наших войск.

Стояла такая гарь, что ни чего не было видно. Мы спустились в овраг, где было полно трупов наших солдат, танков. Сколько там времени просидели не помню. От нашего дома осталась одна печь, да и по всей деревни ни одного дома не осталось. Кушать было не чего, собирали колосья с неубранных полей, гнилую картошку. Многодетным давали сои, но все -равно мы были голодными.

Наш дом стоял на краю поля, с двух сторон овраги, а в них полно трупов солдат, танков. Возле нашего дома сделали братскую могилу, а еще возле церкви и школы. Те могилы потом сделали с надписями, т.к. много было в карманах у бойцов иконок, записок, молитв, а у нашего дома могилы не обозначены. Недавно я узнала, что в нашем селе Борилово (передавали по телевизору) было очень крупное сражение, как в Вяжах.

 



С.Л. Райхлина (Волкова)

Волкова (Райхлина) Серафима Львовна, 1925 г.р.

 

"Немцы вошли в Орел неожиданно, мы не думали, что это может случиться. С этой минуты в течение нескольких суток через город шли танки.

Проснувшись утром, мы увидели, что весь город обвешан листовками: «За укрытие жидов – расстрел». Всем евреям в этот же день объявили, чтобы они явились на регистрацию в бывший Горсовет (недалеко от Торговых Рядов). Каждое утро нас заставляли выполнять разные работы: мы чистили и убирали город, переносили вещи, иногда должны были собрать и представить им определенное количество серебряных приборов. В противном случае – расстреливали по 5-7 человек. Так продолжалось несколько дней.

Мне было 16 лет – близко к 17, и поэтому немцы решили, что я – взрослая. Десять человек, и меня в том числе, направили в прачечную на стирку немецкого солдатского белья. Поставили там огромные котлы и в них кипятили белье. Это была очень тяжелая работа и физически и морально. За нами присматривали солдаты. Мы и жили там же в бараках за Горсадом. Иногда нас по очереди отпускали домой за сменой белья и помыться.

 В это время в городе появились новые листовки: «Предупреждаем жидовок, чтобы они не закрывали знаки на груди и на спине шалями и воротниками. За нарушение приказа – расстрел».

Каждое утро мы узнавали, что ночью увели еще одну семью, и больше их никто не видел. Все понимали, что это означает расстрел.

Недалеко, на улице Ленина, жила моя тетя с мужем и тремя детьми – в одну из ночей увели их тоже. Мы с мамой очень беспокоились, что скоро придет и наша очередь. Вот тогда я обратилась к одной девушке, с которой мы учились в одной школе, она была на несколько лет старше меня. Она работала в Городской Управе. Именно она добыла мне поддельный аусвайс на имя Рагулиной Серафимы – без этого нельзя было уйти из города.

 Жителям Орла разрешалось выходить за пределы города, чтобы обменять вещи на продукты, ведь город совсем не снабжался продуктами. Однажды меня отпустили с работы, и я не вернулась, с этим аусвайсом и прошла через все патрули.

Потом я долго ходила по деревням, просила милостыню, мне иногда подавали, кормили, пускали переночевать. Все это время я была одна, так как выйти вдвоем мы с мамой не решились, но договорились встретиться позже.

Все это происходило в первые дни апреля 1942 года. Именно тогда в селе Знаменское я встретила в деревне женщину, сельскую учительницу, которая была старше меня на 10 лет – Лимареву Анну Ивановну. Благодаря ей я осталась жива и встретила маму. Мы больше не расставались и говорили всем, что мы сестры. С ней было ее двое детей – мальчик и девочка.

Я мало что умела делать в деревне. Но Анна Ивановна нашла работу и для себя, и для меня – на молочном пункте, который организовали немцы. Там делали творог и масло. Нам практически не платили за работу, только давали кусок хлеба в день и иногда разрешали брать «перегон» – отходы от производства масла.

Так прошло полтора года. В самом конце июля 1943 года немцы собрали большой обоз, выгнали всех из города и погнали на запад. Их бомбили наши самолеты, а они отступали и прикрывались нами. Когда останавливались на ночь, то ночевали в подвалах. Наступил август. Однажды Анна Ивановна пошла добыть что-нибудь поесть, но скоро прибежала назад и сказала, что немцы забирают молодых. Поэтому она положила меня на пол в подвале, прикрыла сеном и посадила на эту кучу своих детей. Вошли немцы, подошли к детям и хотели потыкать эту кучу сена штыками, но Анна Ивановна встала перед ними и сказала, чтобы не беспокоили больных детей. Немцы, побоявшись заразиться, отошли и поспешили уйти. Бог меня уберег, а утром дверь в подвал открылась, и молодой голос крикнул: «Выходите, свои!»

Анна Ивановна была признана Праведником мира. И в 2005 году Алла Гербер вручила награду брату Анны Ивановны, он живет в городе Елец. Самой Анны Ивановны уже не было в живых.

В том далеком 1943 году мы все вернулись назад в село Знаменское и прожили там год. Я училась в 10 классе, а Анна Ивановна стала директором начальной школы и преподавала там".

P.S.

Позже Серафима Львовна окончила школу, приехала к родственникам в Москву, поступила в областной Педагогический институт имени Н.К. Крупской, всю жизнь работала в школе. После института вышла замуж, у нее двое детей. Сейчас ей 83 года.

 



В.Т. Севостьянов

Севостьянов Владимир Тимофеевич, 1928 г.р.

 

Лето 1941 года. Мне исполнилось 13 лет, я окончил 6 классов. Мы, ребятишки, целыми днями купались, играли в догонялки, в прятки, в лапту.      

22 июня, примерно в середине дня, я был дома. Мать занималась по  хозяйству. Вдруг заговорило радио, выступал министр иностранных дел В.М. Молотов. Он говорил о том, что Германия, без объявления войны внезапно напала на нашу страну, начались военные действия. Это было так  неожиданно, что я после его выступления спросил мать, поняла ли она, о чем он говорил. Она ответила «Сынок, кажется, началась война». Трудно сказать, что переживала она в этот момент. Дело в том, что старший мой брат к тому       времени уже был женат и имел двух детей. Он только что вернулся с  финской войны. Второй брат окончил летное училище, так что понятно было, что воевать он будет с первых дней. Сестра была замужем за военным и тоже имела двух детей. Когда брата провожали на войну, он старался быть бодрым, успокаивал всех. С первых дней войны он оказался на фронте, но   всегда писал бодрые письма. Писал, что у него все нормально, вот разобьем фашистов, и я вернусь. Но он не вернулся. Как потом рассказывали односельчане, которые были с ним рядом во время сражения под Смоленском (в районе Ельни), он был шофером и обеспечивал фронт снарядами. Его машина была подбита и сгорела, но он остался жив. Конечно, ему дали другую машину и он продолжал возить снаряды, постоянно попадая под бомбежки и обстрелы немецкой авиации. Похоже, что там он и погиб, хотя похоронки мы не получали, может потому, что она не успела дойти, так как мы попали под оккупацию.

Запомнился день 2 октября 1941 года, когда немцы вошли в Кромы. Взрослые, наверняка знали больше нас, до нас же дошло, что происходят какие-то серьезные события: то ли фронт где-то прорвали, то ли десант немцы где-то высадили. Отец моего друга (и родственник) Севастьянов Петр Тихонович был директором пенькозавода, и естественно коммунистом. Коммунистов собирали в райкоме партии. Как теперь известно, партийные органы в случае оккупации занимались организацией работы в тылу у немцев. Организовывалось подполье, партизанские отряды и т. д. тогда, конечно это были секретные мероприятия, и мы, естественно ничего об этом не знали. Так вот 2 октября уже во второй половине дня, ближе к вечеру, он вместе со своим секретарем парторганизации Щеголевым Павлом Матвеевичем поехали на лошади в Кромы, но довольно быстро вернулись, так как в Кромах, или около них услышали стрельбу пулеметов. Они попросили нас с другом сбегать до Кром и по возможности узнать, что там происходит. Мы жили на Кукуевке, и побежали по так называемой маленькой дорожке, по обеим сторонам которой росла конопля, так что мы в любой момент могли в ней спрятаться. Когда мы подбежали к тому месту, где сейчас находится школа, точнее, где сейчас трансформатор (тогда ничего этого не было, было сплошное конопляное поле), мы услышали стрельбу, доносящуюся со стороны Кром. Мы увидели машину, которая ехала со стороны Орла в Кромы. На том месте, где сейчас автостанция мы увидели немецкий танк (правда, были уже сумерки, темнело, но танк был отчетливо виден). В этот момент он ударил трассирующим по приближающейся машине. Она загорелась, из кабины вывалился человек и скатился вниз. А от танка к машине уже бежали немцы и что-то кричали. В ту же минуту человек поднялся и побежал в заросли. Когда он подбежал к нам, мы увидели, что у него перебита рука, она висела в рукаве окровавленной гимнастерки. Другой рукой он достал бинт, разорвал упаковку, но бинт никак не разматывался. Конечно, он испытывал страшную боль, от которой чуть не терял сознание, но сладить с бинтом так и не мог.

Мы помогли ему забинтовать руку, тоже, конечно, не очень хорошо, но все-таки, так, чтобы боль была меньше.

Он спросил, есть ли в деревне немцы. Мы сказали, что нет, и он пошел в сторону деревни. Больше мы его не видели. Вернувшись, домой, мы рассказали все, как было, а Петр Тихонович и Павел Матвеевич прямо на лошади переехали вброд речку и отправились в Кривчиково....

 Как сложится их судьба, никто не знал. Но получилось, как мне кажется все очень романтично, как в хорошем приключенческом романе. Севастьянов П.Т. появился на второй день после освобождения Кром, в составе наступающих войск в звании капитана, с пышными усами, очень красивый бравый офицер. Но, конечно, ушел дальше вместе со своей частью, а вернулся домой уже из Германии, после окончания войны...

 ...Мы пережили тревожную ночь, а наутро 3 октября из Кром в направлении на Орел пошли немецкие танки. Их было очень много. Танки и машины шли на Орел с небольшим интервалом несколько дней. Как потом стало известно, это была танковая армия Гудериан.

         



А.И. Третьякова

Третьякова Анна Ивановна, 1927 г.р.

 

 

              В нашу деревню немцы пришли к зиме, стояли у нас почти 3 года.

Гоняли нас каждый день на дорогу работать. В конце деревни ждал патруль, который сопровождал нас до работы и назад. Дорогу  мы чистили от снега и на каждого отводили определенное количество метров. По дороге или рядом тянулась линия толстого провода. Однажды одна из женщин нечаянно его перерубила лопатой. Кто это сделал немцы так и не узнали, т.к. мы быстренько друг другу лопаты затупили.

Под Курском были, копали окопы. Однажды нас погрузили в машину и куда то повезли. По дороге мы с подружкой убежали, спрятались в копне сена, которую прокопали почти до дна. Выглянув из укрытия через некоторое время, увидели старика со старухой и коровой, присоединились мы к ним и успешно дошли до дома.

 



М.Ф. Фирсакова

Фирсакова Мария Филлипована, 1922 г.р.

 

 

Когда началась война мне было 19 лет, я жила с матерью, отцом, сестрой, золовкой, племянниками. Брат Василий служил в армии в Севастополе моряком, а брата Ивана призвали на фронт, он был зенитчиком, дошел до Берлина, оба вернулись с войны живыми, а дядя был партизаном и погиб.

Однажды приехал из Новосиля нарочный говорит война началась. Мы все бабы со слезами, мужикам собирали сумочки, и пошли в военкомат, проводили их. Сами голосим, уборочная скоро, мужиков нет, одни бабы да старики, ну и ребятишки. Лошадей забрали, урожай на носилках стаскивали, а тут стали посылать окопы копать. Однажды мы копали в Строгане на «Прохоровой», а Мужиковские бабы где «барский» сад, летел самолет, бросил бомбу и бомбой разорвало двух сестер из с. Мужиково, а мы все видели, все как кинулись врассыпную, было так страшно.

 А когда началась зима стали посылать снег убирать для наших военных в с. Пруды и в с. Воротынцево.  Голод был невозможный, соли не было. Соль покупали в Ефремове, один стаканчик 100 рублей. а так ходили в Новосиль, где овчину выделывали на тулупы, потрясем овчинку, с нее соль осыпается вместе с грязью, мусором, песком собирали ее, потом в воде кипятили и этой водой солили еду.

Приехали немцы на наш поселок, расставили пушки, сами в легких куртках, ботинки на деревянной подошве, окультуренные кожей, а на улице мороз. Начали стрелять в сторону д. Мужиково. Постреляют и бегут греется по домам, у нас была землянка, поэтому немцы у нас не поселились, они селились у кого дома были. А к нам поселили четырех узбеков (шоферы), то ли пленные, то ли рабочие. Они нас извещали, что деревню будут жечь, что  будут угонять в Орел. Были еще чехи и поляки. Они были хорошие, не обижали нас, ни чего плохого не делали, даже подкармливали. А вот немцы и финны такие злые были, жестокие, все забирали и еду и вещи. У нас забрали поросенка и кур, а мы и так очень бедно жили, голодали.

 Выбрали на поселке старосту, Аниканова Илью Ивановича, заставляли собирать картошку по поселку для них. Илья Иванович был хороший человек, собирал нас и уводил в лес, там в горе раньше камни копали и остались пещеры, вот он нас там прятал целый день, отсидимся, а на ночь домой украдкой, это чтобы немцы ни куда не угнали.

Когда пришли наши военные, то  две сестры, Подкопаевы Маруся и Нина, оговорили Илью Ивановича, сказали что он немцам помогал. Его  увезли в Орел и там повесили. А он очень хороший человек был, он нас спас и сам прятался от немцев, но ни кто разбираться не стал, время такое было.

Немцы говорили по русски не очень хорошо, но понять можно было. У нас спрашивали где «Быстроф», где «Мужикоф». Однажды заставили мою золовку проводить их на п. Быстрый, а был туман и она водила их до утра, они ее чуть не застрелили, испугалась  она тогда очень.

 У нас был один глупый парень Миша. Немцы спрашивали у него: «Где тут девки хорошие», он говорит: «Уменя две сестры Валька и Нинка, у Подкопаевых две девки» и т.д. «А где мед?»- спрашивают -а он им «У Малаховых, и у нас». Все рассказывал немцам, что не спросят, а они над ним хохочут.

 Немцы к деушкам молодым приставали. На Строгании жила Поля Родина, ее изнасиловали. Пригласили картошку на ужин почистить, а сами издевались над ней, она вскорости  после этого умерла. Еще бабку Федину, она уже старая была, но ее тоже изнасиловали, а девчата молодые прятались, убегали.

Когда немцы стали отступать начали поджигать деревни Строгань, Мужиково (это каратели были), а нам все видно, пламя страшное, а мы в омшанике на краю деревни спрятались, (вот как раз узбеки нас предупредили). Взяли с собой кой чего из еды, думали отсидимся, немцы нас не найдут, а они нашли. Выгнали из омшаника. Подожгли нашу деревню, нас погнали на Новосилъ. Мой отец самый старший был среди нас, скомандовал «Под гору к лесу около Антоновой Ямы». Там        был дерник, мы в этом дернике неделю почти жили, на морозе, из еды был только хлеб им и кормили детей. Когда немцы зажгли  наш поселок, все очень обрадовались. Слава богу раз зажгли значит уходят, можно будет вернуться домой.   О том что война закончилась, тоже сообщил нарочный, выбежали все на гору и плакали и смеялись, музыка от куда-то появилась. Собрали у кого что есть из провизии, застолье прям на выгоне разложили и устроили праздник.

 



А.Н. Щепетина

Щепетина Анна Никитична, 1924 г.р.

 

Во время войны мне было 17 лет. Когда к нам пришли немцы они стали ходить по домам. К нам в дом тоже пришли. Мать вышла на улицу и я за ней, один немец хотел снять с матери шубу овчинную я стала заступаться за мать, не давать шубу, он меня отталкивал. Я начала с ним драться, била его по рукам и за ноги хватала, но шубу не отдала. Как он меня не убил не знаю. Потом они у нас поселились, я спала на лавке а немцы на полу .

Когда жгли деревню я стала выгонять скотину на улицу и погнала через огород в Одонки. За мной пошли 2 немца. Один немец застрелил поросенка, подошел разрезал брюхо вытащил потроха положил на плечо и понес, я за ним побежала. А другой ухватил что-то и в меня бросил, а я взяла что-то из потрохов и бросила в него.  И тут меня тоже не пристрелили. Все таки скотину отобрали и угнали.

Ходили мы в Пруды,чистить дорогу от снега. У каждого была пайка своя, если не управлялись то наказывали .Однажды шла наша колонна военных они отступали с Тюково на Ефремов, и одна из девчат кричит «Нюрка отец твой в колонне». Я за ними побежала,  догнала отца и пошла с ним рядом. Мы с ним разговаривали я рассказала как мы живем. Потом я к нему ходила пешком в Ефремов, дня за 2 добиралась, а когда нас отправили в эвакуацию в Моховое я и оттуда ходила в свою деревню проверяла цела картошка или нет. Она была зарыта в подвале. Однажды меня остановил часовой, я ему рассказала зачем иду. Пришла домой и увидела что картошки нет, её нашли и забрали. Я пошла к командиру, все ему рассказала и он приказал вернуть картошку, Когда вернулись из эвакуации сажали картошку своими семенами и другим давали. Благодаря этой картошке мы и перезимовали зиму.

В эвакуации отучилась на курсах трактористов. Когда вернулась домой пошла работать в Голунь на МТС, отработала 5 лет до 1947 года.

 

 



М.Ф. Расторгуева (Зубова)

Расторгуева (Зубова) Мария Фёдоровна, 1938 г.р.

 

 

Я, Расторгуева Мария Федоровна сейчас, а в тот страшный 41 год Машенька Зубова, уроженка д. Ямская, Новосильского района. Мне было 3 года и 3 месяца, когда я впервые услышала это страшное слово «война». Помню, как мама отца собирала на фронт, купала его за занавеской, дала чистую рубаху в клеточку, белый мешочек с едой.

Потом помню, как уже в Новосиле много мужчин сели на грузовую машину, а перед этим отец поцеловал нас всех и сказал маме: «Береги детей»... Они поехали куда-то, я еще не понимала, куда, но по страшному крику и плачу женщин и детей поняла, что на эту проклятую войну. Нас было трое детей: 11 лет, 9 лет и 3 года 3 месяца, а мама одна была, да еще старая бабушка 86 лет, за которой тоже надо было ухаживать. Помню, собирались в «беженцы» и я очень хотела (по незнанию, что это такое) пойти в эти беженцы. Мама завернула в большой платок по бутылке молока, лепешке и привязала мне и сестрам за спину, на случай, если что случится с ней - у нас была бы еда. Помню, на спину коровы положили мешки с тряпьем, одеяло, посадили меня и пошли в беженцы. Это было в 42-м году.

А перед этим был случай: я сижу одна в хате (дома у себя) на окне и вдруг заходит немец, сел на лавку, снял патронташ и вместе с винтовкой бросил на пол. Потом посмотрел на меня, покопался в мешке, достал баночку с леденцами и дал мне. А когда мама прибежала испуганная от соседки и закричала: «Не надо, пан»,- он сказал: « У меня дома пять киндер, а ваш Сталин и наш Гитлер стукнуть головами и капут...» и сам заплакал. Так рассказывала мама. Значит, не все немцы хотели этой бойни.

Возвратившись из беженцев (эвакуации) в 44-м году, мы увидели, что от дома осталось одно пепелище, нашли с мамой таган и старый утюг - вот и все. Жили у соседа-дедушки в землянке, питались всякой травой, в основном конским щавелем, да гнилой картошкой, из которой «перепчики» пекли, да спасибо, корова была, с молоком были. Мама день и ночь работала в колхозе, а сестры (им уже 13 и 11 лет было), одни вскопали 25 соток огорода, сами корову доили, есть варили - в общем, были хозяева, да еще бабушку кормили и маме готовили есть.

Вот таким было наше военное детство! Но выжили, все восстановили. Поля зазеленели хлебом, стали слышны песни, в деревне играли свадьбы, рожали детей и жили. Хотелось бы, чтобы никогда не повторилось то, что нам довелось пережить .