вторник, 24 сентября 2013 г.

М.Т. Настепанина

Мария Тимофеевна Настепанина, 1933 г.р.
 
Мария Тимофеевна Настепанина с подругой
 
Нас, детей, у родителей было шестеро: 3 сына и 3 дочери. И мы всегда помогали или по хозяйству, или маме в поле.
Как началась для нас война? Помню, что мы работали на риге - молотили коноплю. Зашёл мужчина (мама потом сказал, что это был заведующий) и сказал: «Мария, война. К нам идут немцы, скоро будут здесь». Нас сразу отвезли домой.
 
Стали забирать мужчин на фронт – через правление колхоза передавали кому прибыть в военкомат.. Отца сразу не взяли - ему поручили от РАЙЗО собрать по району портреты руководителей страны. Как-то ночью он приехал на лошади и эти портреты с мамой закапывали у нас на огороде. Те мужчины из РАЙЗО, которых не успели призвать на фронт, ушли партизанить и с ними наш отец. Всю оккупацию отец партизанил в орловских и брянских лесах. В 1943 году после освобождения Орловщины отец вернулся, и его сразу определили в районную МТС бухгалтером поднимать колхозы.
Осенью 41 года немцы пришли в нашу деревню, заселились в лучших домах. В нашей хате жили семь солдат, вели себя как хозяева. Забрали сено, заготовленное для коровы, и накидали на пол. Мы находились в этой же комнате, спали на печке и лежанке. К зиме немцы начали разбирать забор для топки. Как-то зимой на печи загорелась одежда и маленький брат (1,5 года) заплакал. Один из немцев подлетел к нему и хотел его застрелить, а другой запретил, оттащив его назад.
Питались мы с огорода, да и корова была большим подспорьем. Наше хозяйство фашисты не трогали, так как видели сколько детей было у мамы (да и не все из них были фашистами), а вот по деревне отлавливали всю малую живность: кур, гусей и др.
По деревне зверств не было, но произошел один случай заставивший нас ещё долго волноваться. Брат (1928 г.р.) как обычно надел поверх одежды «комиссарский» ремень, немцы увидели и решили, что он пришел от партизан. Схватили его и потащили, чтобы расстрелять, но на счастье рядом была учительница немецкого языка. Она бросилась к ним и стала объяснять им, что он ребёнок, не партизан. Отвоевала.
Хорошо запомнила, как начались бои летом 43-го года. Летом перед уходом немцы забрали из деревни взрослых на рытьё окопов в Брянскую местность, не смотря на то, что у многих оставались одни малые дети. Мы тоже остались одни - и нашу маму забрали. Брат и сестра были за старших. Мама отсутствовала неделю. Один из живущих у нас немцев как-то подошел к маме и сказал, чтобы мы уходили – будут большие бои.  Стали готовиться. Мама со старшими за огородами вырыли окоп.  Многие жители уходили тайком из деревни, так как немцы стали угонять в Германию. В деревне остались немногие: больные да многодетные.
Начали бои, бомбёжки. Когда немецкая часть уходила из деревни, то подожгли хаты. Мы и другие жители деревни прятались в окопах, в подвалах, погребах.  До сих пор я помню это чувство страха, которое пришлось мне испытать. Мы сидели уже длительное время в окопе, и младшие дети захотели пить. Меня отправили за водой на речку. Немцы увидели меня и погнались за мной.  Я бежала, и страх быть пойманной гнал меня до самого окопа. Догнали у самой нашей захоронки, но, увидев нас - мал-мала меньше, не стали трогать.
В деревне уже немцев не было, но ещё шли бои, летели снаряды. Когда мы увидели первых наших солдат, обрадовались и бросились их угощать чем только можно. Сестра побежала на огород за овощами и фруктами, угощали медом в сотах (рамки вытаскивали из ульев).  Потом подошла военная часть, и расположилась по деревне. У нас в саду тоже стояла солдатская палатка. Солдаты подружились с нами и стали помогать строить хатку (рядом с деревней - лес). Дети постарше помогали хоронить убитых солдат (и наших и немцев). Один из солдат, живших у нас в саду, ушел по заданию в другую деревню и погиб. Его хоронили в нашем саду и мы до конца войны ухаживали за его могилкой, а после войны его перезахоронили в братской могиле возле школы. Звали его Гребенкин Алексей Павлович. Родственников найти до сих пор не смогли.
В школу начала ходить только после освобождения от фашистов. У нас в деревне как таковой школы не было. Учащиеся начальной школы занимались по очереди в разных хатах. В хате стояли парты, было холодно. Книг, тетрадей не было. Писали на газетах между строк, а папа достал какие-то журналы, и я писала на них. Писали заточенным гусиным пером, а чернилами служил сок из красной свёклы или дубовых шариков (зеленые шарики, которые образуются на некоторых листьях дуба). Время было голодное, в школу родители давали вареную картошку, чтобы на переменках поесть, и то - если у кого она была. После школы приходили, брали вилы и шли на поле выкапывать мёрзлую картошку, а мама потом пекла из них блинчики – тошнотики или как ещё их называли  - хиндрики. Идешь иногда из школы  есть хочется – сил нет! С подругой Фирой  пойдём по деревне просить поесть. Кто-то даст свёклу варённую, а  у большинства не было лишнего куска. Хлеб пекли сами – немного муки, мерзлая картошка, перемолотые зёрна растений.
Да, время было тяжелое, голодное! Но мы выстояли, выучились. После начальной школы ходили пешком за 7 км в Дурневскую семилетнюю школу (Сосковский район). Одежда была шитая-перешитая. Мама шила бурку из старого пальто и я долго в ней ходила. Платья нам, девочкам, мама сшила из  палатки, оставленной в саду нашими солдатами. Настоящую обувь, туфельки, родители купили, когда я была в 7 классе.  Очень их берегла – до школы шла босиком, в дождь не надевала. Окончив 7 классов поступила учиться на агронома в трехгодичную агрономическую школу в п. Стрелецкий.  По окончанию школы поехала в свой родной колхоз, работала до 1957 года. Вышла замуж и переехали в п. Стрелецкий. Пока не было работы по специальности работала в поле бригадиром, затем – лаборантом. В 1963 году  поступили вместе с мужем в Курский сельскохозяйственный институт. В 1973 году перевели научным сотрудником в отдел семеноводства, где проработала до заслуженного отдыха.
 
 


Комментариев нет:

Отправить комментарий